Название:
Секс во время чумы (Полная версия)Добавлен:
Сегодня в 12:28Категории:
Лесбиянки В попку Минет Наблюдатели Групповой секс Классика Остальное Традиционно
плотником, с садовником. Она ела, спала, ходила, смотрела. Молча. Всегда молча. Но — жила. И молчание её было другим. Не пустым, как в начале, когда она стояла у двери и не прощалась. Другим. Наполненным. Тихим, как вода, которая стоит в чаше, и в которой отражается небо.
Однажды утром она подошла ко мне. С пергаментом. С пером. С чернилами. Молча положила на стол. Села. Посмотрела.
— Научи, — сказала она.
— Чему?
— Писать. — Слово было простым, как хлеб. Как вода. Как воздух. — Ты обещал. Что я прочитаю. Когда вырасту. Но я не умею читать. Научи. И писать. Чтобы я — сама. Чтобы я — записала. Не ты. Я.
Я смотрел на неё. На девочку, которая пришла ночью, босая, с глазами, полными смерти, и которая теперь сидела передо мной с пером и пергаментом и говорила: «Научи». Жизнь, которая просила инструмент, чтобы стать жизнью. Не той, которую живут, а той, которую записывают. Потому что записанная жизнь — вечная. Потому что слова остаются, когда тела — нет.
— Хорошо, — сказал я. — Садись. Начнём.
Начали. С букв. «А». «Б». «В». Как Лоренцо учил Клару, в этом самом зале, за этим самым столом. Как брат Сильвестро учил Клару латыни и не только латыни. Как все учителя учили всех учеников, с начала мира: буква за буквой, слово за словом, строка за строкой.
Бьянка училась. Быстро. Жадно. С тем голодом, с каким Никколо ел после пяти дней голодовки. Буквы ложились на пергамент, неровные, кривые, но — ложились. Слова складывались, медленно, по слогу, как камни в стену. Строки тянулись, дрожащие, неуверенные, но — тянулись.
— «Лука», — написала она. Первое слово. Моё имя. На пергаменте, чернилами, своей рукой. Показала. — Читай.
— «Лука», — прочитал я.
— Я написала.
— Ты написала.
— Я — написала. — Она повторила, как повторяют молитву, как повторяют клятву. И в повторении — чудо. Удивление. Не от того, что написала. От того, что — может. Что рука, которая держала перо, — её. Что чернила, которые легли на пергамент, — её. Что слово, которое осталось, — её. — Ещё.
Она писала. «Клара». «Бьянка». «Гвидо». «Виолетта». «Лючия». «Михаэль». «Беатриче». Имена. Все. Одно за другим, как чётки, как бусины на нити, и нить — жизнь, и бусины — люди, и пока имена на пергаменте, люди — есть.
Потом она написала: «Семья».
И положила перо. И посмотрела на меня. Тёмные глаза, большие, глубокие. И в глазах — не слёзы. Не улыбка. Что-то другое. Тихое, глубокое, как вода на дне колодца. Понимание. Она поняла. Поняла, что слово — это жизнь, что перо — это оружие, что пергамент — это вечность. Поняла то, на что у меня ушли недели, месяцы, годы. Поняла в один день. Потому что дети учатся быстрее взрослых, потому что у детей нет стен, нет привычек, нет страха, и перо в их руке — не инструмент, а продолжение пальца, и палец — продолжение сердца, и сердце — продолжение жизни.
— Запиши, — сказала она. Мне. Тому, кто записывал всех. — Запиши: я, Бьянка, научилась писать. Сегодня. В палаццо Медичи. Брат Лука научил. Бывший брат. Просто Лука. — Пауза. — И я буду писать. Свою хронику. О себе. О вас. О всем.
— Будешь, — подтвердил я.
— Обещай.
— Обещаю.
Брат Франческо пришёл вечером.
Не один. С людьми. С четырьмя. Двое — монахи, молодые, в рясах, с тонзурами, тощими, как жерди. Из Санта-Мария-Новелла, посланные епископом. Третий — мужчина, лет сорока, с лицом, обгоревшим от солнца, с руками, мозолистыми, как у крестьянина. Четвёртый —
Эротические и порно XXX рассказы на 3iks
Случайная приятность.