Название:
Секс во время чумы (Полная версия)Добавлен:
Сегодня в 12:28Категории:
Лесбиянки В попку Минет Наблюдатели Групповой секс Классика Остальное Традиционно
людей и сказал: «Мир перевернулся, но мы на ногах.» Брат Франческо — есть.
Бьянка. Девочка. Которая стояла в дверях и не прощалась. Которая пришла ночью, босая, с глазами, полными смерти. Которая дала яблоко мальчику. Которая сказала: «Научи.» И научилась. И пишет. Свою хронику. Бьянка — есть.
Клара. Дочь Медичи. Сталь. Огонь. Которая открывала замки шпилькой и лгала офицерам. Которая держала куклу и сказала: «Имена не должны умирать.» Которая открыла пекарню и сказала: «Пока есть хлеб — будет.» Которая сказала: «Люблю.» И заплакала. Клара — есть.
И я. Лука. Бывший монах. Бывший писарь. Бывший человек. Ныне — писатель. Свидетель. Который писал, потому что обещал. Который любил, потому что не мог не любить. Который убивал, и плакал, и смеялся, и ел, и спал, и стоял у забора, и нёс пергамент, и открывал двери, и закрывал глаза мёртвым, и целовал живых. Который — есть. Пока есть перо. Пока есть чернила. Пока есть пергамент. Пока есть — рука.
Я дописал.
Перо остановилось. Чернила высохли. Пергамент лежал, исписанный, плотный, чёрный, как ночь, и в этой черноте — жизнь. Шестьдесят дней. Тридцать глав. Сорок листов. Десятки имён. Сотни слов. Тысячи букв. И в каждой букве — жизнь, и в каждом слове — жизнь, и в каждом имени — человек, который был, и есть, и будет, пока кто-то читает.
Я положил перо. Встал. Подошёл к окну. Открыл ставень. Рассвет. Розовый, золотой, как персик, как лепесток, как жизнь. Флоренция просыпалась. Дым из труб. Крик петуха. Стук молотка. Голос: «Марко! Обед!» И Марко бежит, и шаги его стучат по камню, как дождь, как сердце.
Город. Живой. Не тот, что был. Другой. Но — живой. И я — живой. И Клара — живая. И Бьянка — живая. И все — живые. В деревне, за холмами, за кривым забором, под оливой, у огня, в поле, на кухне, в огороде, с топором, с мотыгой, с ребёнком на руках, с зерном в мешке, с вином в кувшине, с жизнью в теле. Живые.
Клара подошла. Молча. Стала рядом. Смотрела. На город, на рассвет, на дым, на жизнь.
— Лука, — сказала она.
— Да.
— Что дальше?
— Дальше — новая страница. Новый пергамент. Новые чернила. Новая хроника. О новом мире. О том, что будет после.
— После чумы?
— После всего. После смерти. После страха. После молчания Господа. После. — Я помолчал. — Но сначала — завтрак. Хлеб. Сыр. Вино. Потому что голоден. Потому что живой. Потому что завтрак — это жизнь. И жизнь — это завтрак.
Она засмеялась. Тихо, коротко. Смех, как искра, которая вспыхнула и не погасла, потому что после неё — тепло, и тепло — достаточное.
— Завтрак, — повторила она. — Хорошо. — И пошла. На кухню. Готовить. Потому что голод не ждёт. И жизнь не ждёт. И Клара не ждёт.
Я стоял. У окна. Один. С рассветом. С городом. С жизнью. С хроникой, которая лежала на столе, исписанная, законченная, целая. Тридцать глав. Шестьдесят дней. Десятки имён. Все — есть.
Я взял пергамент. Последний лист. Положил на стол. Взял перо. Обмакнул. И написал последнее слово.
Не «живы». Не «вместе». Не «пишу». Не «люблю».
Одно слово. Простое, как хлеб. Как вода. Как воздух. Слово, которое содержало все другие, и которое было — всем.
БЫЛИ.
И поставил точку. Точку, которая была не концом, а паузой, после которой — новое слово, новая строка, новая страница, новая жизнь. Точка, которая была — запятой, если смотреть правильно. Если читать дальше. Если — жить.
Хроника чумного города, написанная братом Лукой, бывшим монахом ордена августинцев, ныне — писателем и
Эротические и порно XXX рассказы на 3iks
В гостях у Марины